Экскурсия в музей

ТуннелиПосле очередного дня учебы, не запомнилось точно, кто именно, достаточно неожиданно подал идею наконец-то посетить городской музей. Возможно потому, что за постоянной учебой, ну и, естественно, свойственными нам, тогда молодым, развлечениями, было не до таких культпоходов, казавшихся скучными. Учиться в колледже оставалось всего-то меньше одного семестра, и решили, что дальше этот кульпоход откладывать уже некуда.

Несколько раз, как ни странно, сходить туда мне предлагала моя девушка, Нина. Отношения у нас с ней были… вот именно сейчас я понимаю, что… были. Девушка она не настойчивая. Каждый раз, когда я видел ее, все остальные мысли и проблемы куда-то исчезали, и я испытывал тихое удовольствие. Спокойное, мягкое удовольствие. И я всегда подходил к ней, независимо от того, находилась она в тот момент в одиночестве или среди других студентов. Единственное, что чаще всего из-за своей природной неуверенности в себе, я просто подходил именно к группе, редко явно выделяя ее как главную причину сближения.

Сейчас я понимаю, что она это знала.

Когда идея все же сходить в этот исторический музей стала носиться в воздухе, я стал искать Нину. Нашел ее одиноко сидящей на лавочке во дворе колледжа. Решительно подсев к ней, без долгих вступлений напомнил ей о том, что пора действительно это осуществить. И вдруг на этот раз оказалось, что не все так просто. Она ответила отказом. Да и вообще, выглядела она на этот раз как-то странно – так мне тогда показалось. На ней была, что мне бросилось в глаза, тесноватая блузка, так что я стал переживать за пуговицу на ее груди – та была застегнута и находилась под явным напряжением. Юбка короче обычного и отсутствие колгот. Как бы то ни было странно, определенный сумбур в моей голове все же произошел, но тут же этот сумбур вступил в противоречие с чувством долга перед друзьями, которым я дал четкое согласие на этот культпоход.

Нина так и осталась сидеть на лавочке одна, и едва заметный макияж на ее милом лице лишь усиливал оттенок чувства безысходности.

С годами, уже потом, в зрелости и дальше, я иногда вспоминал о ней. И чаще вспоминал именно этот момент. Да, тогда я уже понимал, что она решилась первой на важный для нее шаг, а я оказался невнимательным и неопытным придурком. Жизнь иногда может, а часто почему-то должна – ну вот просто потому что настала пора, поворачивать под прямым углом. Абсолютно перпендикулярно. Но вот куда – направо, налево, а может вверх или вниз – часто все зависит от нашего, как кажется, совсем незначительного действия. Ну или – бездействия.

Собственно, главный музей в городе был один, не считая мелких, посвященным важным, с точки зрения муниципальных властей, личностям. Идея сходить в подобные места сама по себе почему-то не возникала.

Этот самый музей считался историческим, хотя нигде напрямую это не было написано. Одно было очевидно – он был, по всеобщим ощущениям горожан, всегда. Однако не встречался кто-либо, кто бы говорил, что там скучно и неинтересно. А еще бытовали слухи, что он очень большой.

Ребята решили не затягивать, и пойти сразу после занятий. Мне пришлось задержаться, нужно было кое-что выяснить с моим преподавателем, как раз у него тоже оказалась не часто выпадающая возможность – уделить мне внимание. После я поспешил их догнать, чтобы присоединиться и обойти если не все, но хотя бы самые интересные места вместе – так, казалось, было бы веселее.

Музей был в так называемых подземельях. Так было в этом городе всегда – сколько помнили последние, трудно сказать, сколько поколений.

Тоннели были практически везде, особенно в черте старого города. Выходы практически всегда соответствовали современным транспортным и пешеходным развязкам.  Никто не задумывался, почему. Пользуясь ими, можно было здорово сокращать путь, передвигаясь пешком или же на велосипеде. Для обустройства автомобильного движения они были узковаты. Вернее, для самих автомобилей места хватало, а вот на специальное освещение и прочее там ограждение, вентиляцию, и т.п. денег не выделяли. Порода твердая, камень. Из камня было все – стены, потолок, пол. Самый ровный был низ тоннелей, то есть пол. Не то, чтобы абсолютно гладко, но для велосипеда – очень даже неплохо. Был и второй тип туннелей – там верх был    еще более гладкий, чем низ. И полукруглый.

Однако, только велосипедисты и использовали преимущества сокращать дорогу. Быстро нырнул в переход, пролетел через тихое и почти пустое пространство, вынырнул, где нужно, и все. Простые пешеходы этой очевидной выгодой пользовались нечасто. Так что людей там всегда было не густо. Никто не задавал себе всерьез вопрос – а почему именно так.

Так происходило из поколения в поколение. Ну есть такая возможность — и все. А в основном – по привычке, у всех эти ходы ассоциировались с возможностью входа в подземный музей. О опять же — никто не задавался вопросом – а что это за музей, вернее – музеем чего именно он есть. То ли музей сначала появился, а потом эти ходы. То ли – наоборот. И так было из поколения в поколение.

Поэтому идти мне было легко – никто не мешал. Инстинктивно шел по центру тоннеля – как в общем и все, кто в него заходил. Если кто-то шел навстречу (а об этом было слышно по эху шагов) – встречные немного отклонялись от условной центральной линии. И хоть эти ходы были всегда и казались неотъемлемой частью города и проживающих в нем людей, ощущения не были схожими с теми, какие может дать защита из стен, например, дома, или тем более с защитой, которую могут дать стены, например, крепости. Прохлада летом, тепло зимой там ощущались всегда. Но уютом там никогда не веяло. Однако никто, наверное — вообще никто, над подобным анализом своих, а по сути, всеобщих ощущений, даже и не задумывался.

Каменные стены не навевали оптимизма, поэтому идти, особенно в одиночку, было невесело. Однако, каменные породы иногда менялись, и они играли разными цветами. Жаль, что разглядеть его красоту можно было только глядя вплотную и при более сильном освещении.

Ближе ко входу в музей все повороты имели одну особенность – они проходили под углом в девяносто градусов. Так было – и все тут. Мы не часто тут бывали – и нужно было спрашивать у редких встречных, куда именно повернуть, чтобы попасть именно ко входу в музей. Таблички с указателями? Не было никаких табличек. Ну кому он нужен был, этот музей? Хотелось выйти наружу, наверх – там было беззаботнее, беспричинно веселее, да и свежее.

Оказавшись в переходах с прямоугольными поворотами, я увидел идущую навстречу пожилую даму с сумочкой в руке. На мой вопрос, куда нужно свернуть, она подсказала, что еще два перекрестка нужно поворачивать каждый раз направо, и там я все увижу.

Четко отсчитав два поворота направо, в оказавшемся пространстве справа я увидел вход в музей. Вход оказался не просто очередным ответвлением стандартного размера, а шириной, метров, наверное, не меньше девяти – десяти проходом, представляющим собой множество скрепленных между собой и явно всегда закрытых дверей очень старой конструкции, крашеных явно множество раз, грубо и, судя по облупившейся поверхности, банально перекрашенных поверху каждый раз одинаковой белой краской. Вся эта конструкция, как я догадался, перекрывала широкий вход в очередную, какую-то особенную часть галерей подземелий.

Отыскав открытую дверь с соответствующей табличкой, я вошел с чувством ожидания наконец-то увидеть что-то необычное. Не зря же такой путь проделал.

Внутри, надо было отдать должное, было на что посмотреть. Очень большие, невероятной, да и непонятной моему рассудку, но однозначно красивейшие своей утонченностью вазы. Все они были высокие, со сложнейшим, и по ощущению, нелогичным орнаментом. Однако, еще было смутное понимание, что был кто-то, кому все это казалось и абсолютно логичным, и невероятно правильным и красивым. Далее были предметы, которые вызывали такие же, а часто и еще более сильные чувства, но которые мои понятия не могли записать ни в вазы, ни во что-то мне знакомое. Моя система интерпретаций увиденного не могла найти в моем осознании что-то схожее. Увиденное оставило внутри меня сильные эмоциональные ощущения, но названий увиденному у меня попросту не оказалось.

Я даже забыл про то, что так позорно оставил одну Нину, и что собирался догнать своих ребят. Это желание оставалось только потому, что не хотелось шататься тут одному. Но – увидеть можно было больше, пока я один, и пока мне никто не помешает своими комментариями. Ребят я, кстати, так и не увидел. Никогда.

Я шел дальше.

После входа на территорию музея прошло уже больше часа. Я шел все дальше и дальше. И дальше было все просторнее и просторнее. И тут вдруг – именно вдруг, а не как-то иначе, я вышел в огромный – нет, вернее передать, огромнейший зал. Возможно, он был квадратным или прямоугольным – трудно предположить точно из-за его размеров. И это при том, что он был невероятно светлым. Светло-серый сплошной потолок, абсолютно ровная, мелкого рисунка такая же сплошная плита на полу. Приглядевшись, я не смог определить материал, из которого он был сделан. Сначала казалось естественным, что из камня. Но казалось, было и что-то и от металла. Пол и потолок, в перспективе взгляда, сливались в одно целое неподвластное рассудку пространство. Я так и не смог дать себе ответ на пока что главный так заинтриговавший меня вопрос – камень это или металл. А возможно, это какой — то высокотехнологичный пластик? Хотя – тю, это же музей, какой там пластик.

Потолок высокий, в сравнении с другими помещениями. Дышать невероятно легко, свежо, и слегка прохладно. Насколько хватало взгляда, никаких колонн или чего-то подобного не было. Поискав глазами лампы освещения, не нашел ничего. Было светло — и все тут.

Прямо напротив входа, я все же разглядел пределы этого зала. Любопытство и волнение – а оставалось только это, другие чувства пропали, погнали меня в ту сторону. Мне было неважно, насколько это далеко.

Приближаясь к краю светлого зала, все более виднелось, что та стена была кардинально другой. И не совсем даже стеной, а перегородкой. Матово черная. С широченными прямоугольными с горизонтальным сечением  проемами. Ширина этой стены-перегородки была несколько метров. Нижний край этих окон – проемов был очень низким. Вопрос поиска входа в следующее помещение даже и не стоял – я просто перебрался туда через первое же попавшийся нижнее основание проема.

Меня сразу же что-то остановило, и я замер, чтобы осмотреться.

Все было по-другому. Везде царил темно – серый матовый цвет. Потолки здесь казались очень низкими, метров около трех. Перспектива взгляда немного угнетала – низкий, непонятный рассудку из-за своего неопределенного цвета и структуры, без отблесков, ровный, то ли просто гладкий, ускользающий от взгляда потолок. Было ощущение, что он давил на голову. Мелькнула было мысль, будто он полупрозрачный. На нем было определенно сложно сконцентрировать взгляд. И сколько ни хватало глаз – ни единой опоры. Как он держался вообще? Из чего был сделан? Этот материал еще больше походил на металл, чем в предыдущем, светлом, зале. И такая же загадка с освещением. Пол также не давал отблесков. Из-за общей приглушенности цветовой гаммы казалось, что было темно.

Если в предыдущих помещениях люди встречались очень редко, и на них внимание не задерживалось вообще, то здесь их было больше. И это явно были не посетители – все были одеты одинаково, в грубую форму серого цвета с ярко-оранжевыми вставками, и неопределенного типа касками на головах. С какими-то сумками на боках. Смахивали на пожарных.

Наступила непонятно чем вызванная пауза. Я не знал, что делать дальше. Просто стоял, и даже, казалось, не думал.

Эти рабочие, служащие, или пожарные – кем они там были в действительности, молча и не спеша, казалось – хаотически, равномерно рассредоточенные, без определенной для меня логики тихо перемещались по залу.

Мне слабо послышалось, как кто-то из них, в полной тишине, негромко сказал: — Говорят, он вышел.

Кто-то другой, как мне мгновенно показалось, явно несамый умный, очень громко и вызывающе крикнул: — Смауг, говорят, ты вышел?

После очень короткой гнетущей паузы все пришло в движение. С потолка равномерно отовсюду стала спускаться какая-то кисея или нечто подобное. Сам потолок в действительности оказался где-то далеко вверху, его попросту даже не было видно.

Я рванул к тому месту, откуда переполз в это помещение. Меня разделяли считанные метры. Кисея меня не задела – это я понял. А вот все, кто там был, попали под нее. В сознании мгновенно отразилось, что это ловушка. Капкан. Все, что осталось позади меня, превратилось в нечто совершенно невообразимое. Взрыв, смесь, каша, преобразовавшаяся из глухой тишины в сплошной и страшный, более, чем просто страшно звериный рык, и крики, по большей части предсмертные, людей, что там находились. Что-то почти круглое, размером с футбольный мяч, вылетело из пространства, глухо ляпнуло на пол рядом со мной, и оставляя мокрый след  красного цвета, быстро покатилось в мою сторону, словно стремясь догнать меня.

Обернуться – такой мысли даже не возникло.

Через весь светлый зал, огромный, как поле, я бежал не останавливаясь. Так бегут, наверное, один раз в жизни. Оказалось, что уже секунд через 15-20 очень-очень быстро бежать стало невероятно трудно. В груди – сплошной огонь. Мышцы ног были скованны усталостью.

Однако звуки, доносящиеся уже не так близко за моей спиной, давали смутную надежду убежать из этого ада. Наверное, там у него пока что работы было больше, чем обращать внимание на одиночную цель. Звуки были предельно понятными – страшно звериный рев, треск разрываемых тел, предсмертные крики, хрипы…

Вот и вход в светлый зал.

Дальше – галерея с вазами. Нет дела до других.

Выход из музея. Сплошной огонь в груди.

Налево, налево…

Еще раз налево. До ближайшего выхода. Безысходность от усталости и бледный луч надежды.

И в ближайший выход наверх.

Ничего не замечая вокруг, через пару старых пятиэтажек забежал в узкую дверь ближайшего подъезда.

Сквозь сплошной шум в голове от кругооборота крови, шума собственного дыхания, было невозможно определиться, как обстоят дела снаружи. Но вот удалось определить самые важные звуки.

Самое громкое — это сирены пожарных и полицейских машин.

Все стало ясно.

От этого места до нашей общаги было около двадцати – тридцати минут неспешного ходу пешком. С оглядками, короткими передышками в укромных закоулках, добежать удалось минут за семь. Все время, как только у меня появилась возможность думать, почему-то не покидали мысли о Нине.

Забежав в общагу, я обнаружил там лишь несколько оставшихся любопытных идиотов. Нины нигде не было.

Больше в этом городишке делать было нечего. Была одна мысль — вон из него немедленно.

А Нины я так больше никогда и не увидел. И ничего о ней не слышал. С годами все чаще вспоминалось о ней. Нам не хватило времени…

 

Serge Kustov

08/2020

 

Добавить комментарий

Top